У печи

Огонь в печи едва держался. Домбровская опустилась на корточки, подвинула к углям полено. Возле заслонки лежал чёрный клочок. Черевин указал на него.

Женщина подняла лоскут, растёрла край между пальцами.

— Вчерашняя тряпка. Масло пролили.

Он ощутил готовность немедленно спросить, что она жгла, и задержал вопрос. Бумага обугливается иначе; это он знал без особой науки. Лоскут оставался тканью даже в том случае, если хозяйка врала о масле.

— Вы носили из дома узел?

— Бельё. Прачке.

— Вечером, когда ушёл доктор?

— Раньше. Светло ещё было.

Она положила тряпку на край ведра и выпрямилась. На рукаве осталось серое пятно. Черевин записал, что видел ткань, а не остатки письма. Домбровская следила за пером, хотя прочесть строку с другого конца стола не могла.

— И это запишете?

— Вы спросили бы, если бы не записал?

Она отвернулась к печи. Полено наконец занялось; маленькое пламя осветило её руку, крепко сжимавшую железную кочергу. Ответа он не дождался.