Другое лицо

Руднев вернулся, когда сообщение со склада уже передали Кошко. Сыщик прочёл его стоя. Имя Павел больше не висело между двумя разными описаниями: теперь можно было проверить конкретного человека.

Зорина пригласили отдельно. Он снова рассказал о знакомстве в чайной, продаже письменного стола и подвеске, которую будто бы принесла в жертву нужде неизвестная родственница. Руднев не сообщил ему ни о часах, ни о кофейнике.

При последующем узнавании Зорин указал на задержанного со склада. Это был человек, дававший ему поручения, — не Сухарев и не молодой посетитель, задержанный после рассказа Дуни. Самостоятельное объяснение приказчика согласовалось с этим узнаванием: именно этот наниматель распоряжался местом, откуда забирали стол.

— Про родственницу он мне так и сказал, — повторил Зорин, вернувшись к Рудневу. — Я не придумал.

— Мы записали ваши слова ещё при первом разговоре.

Ответ не успокоил его. Зорин смотрел на свою шляпу, словно в ней можно было найти более убедительное объяснение тому, почему он не спросил фамилию женщины.

Задержанный назвался Павлом Климовым. Имя предстояло проверить по документам и регистрации; следователь пока записал его как названное самим человеком. Климов подтвердил знакомство с Зориным и продажу стола, но о происхождении подвески говорил иначе: якобы только передал чужое поручение.

— От кого?

Он назвал Николая Петровича. На вопрос, когда и где получил вещь, отвечал с паузами. Теперь в его словах появился человек, которого прежде заменяла неназванная родственница. Это объяснение требовало собственной проверки, а не немедленного согласия.

Небольшие часы лежали перед следователем на бумаге. Красная крышка тускло отражала свет. Он не заводил механизм и не открывал его ради любопытства; требовалось сохранить вещь для исследования и предъявления хозяйке.

— Воронцовой сегодня скажем? — спросил Руднев позднее.

— Сообщите, что найдены похожие часы. И попросите вспомнить всё, что она может описать сама.

Руднев подумал о пустом футляре возле нот. За весь день он ни разу не видел Анну Михайловну, а теперь именно её комната представлялась ему отчётливее комнаты Сухарева и складского двора.