До шести

Лунин положил записку отдельно от утренних бумаг. Егоров передал, когда и как её получил; человека, отправившего посыльного, в лавке не видели. Сумма совпадала. Почерк и отсутствие подписи не позволяли объявить автора установленным.

Лебедев прочёл лист дважды.

— «Мой человек», — произнёс он. — Значит, сам может не прийти.

— И поезд не назван.

Часы на столе были закрыты. Лебедев открыл крышку, посмотрел и снова закрыл. До утра оставалось достаточно времени, чтобы распределить поручения, и слишком мало, чтобы тратить его на красивую догадку.

На одном листе находились сведения о Крылове и чужом имени Сомова. На другом — поставщик, называвшийся Соколовым: рассказы извозчика и Егорова, запись найма третьего вагона, первые слова Веденина о бородатом человеке. Связь между двумя неизвестными складывалась из встречи у двери и общего требования получить подпись. Её ещё предстояло укрепить.

— Если придёт совсем третий? — спросил Лунин.

— Выясним, за чем пришёл и кто его послал. Не станем заранее назначать ему роль.

Лебедев распределил работу между людьми, уже знавшими отдельные участки дела. У лавки нужен был человек, знакомый с рассказом Егорова; у складского двора — тот, кто понимал расположение помещений. Сведения о возможном отъезде передавали для согласованной проверки на станции. Оставшиеся приборы и бумаги следовало искать так же внимательно, как людей.

Лунин записывал. В соседней комнате разговаривали тише обычного. Сквозь открытую дверь прошёл служащий с приготовленными выписками; кто-то проверил адрес и вернулся уточнить фамилию.

— Веденина привезти? — спросил сыщик и сам услышал, насколько поспешно это прозвучало.

— Ему надо отдыхать. Его рассказ у нас есть. Завтра решим по обстоятельствам и состоянию.

Лебедев подошёл к окну. В доме напротив зажгли свет; женщина сняла с подоконника цветочный горшок, чтобы закрыть створку. Город укладывался спать, не зная ни о третьем вагоне, ни о расчёте до шести.

Лунин взял шляпу. У двери ему передали короткое известие: Веденин уснул, возле него осталась мать.

Он сообщил Лебедеву и впервые за вечер улыбнулся.

Записка лежала под лампой. «Мой человек» ещё не имел лица. Утром он должен был войти в знакомую лавку и назвать сумму, которую знали слишком немногие.