Двор при дневном свете

Во дворе сушили доски. Их положили на козлы там, где прежде стоял большой ящик. У стены аккуратно сложили остатки кирпича; часть старой кладки теперь светлела свежим раствором.

Гордеев снял кепку, провёл ладонью по волосам и снова надел.

— Вот здесь. Только стол ближе к двери был.

Лунин попросил показать, как лежали приборы перед упаковкой. Гордеев обозначил места на пустой столешнице, не прикасаясь к приготовленным рядом доскам. Большой футляр у края, два меньших — в глубине. Помощник придерживал крышку, пока он выбирал прокладки.

— Что помните о самом помощнике? — спросил Лунин.

Гордеев посмотрел на него настороженно.

— Я уже один раз сказал, что узнал человека.

— Поэтому и спрашиваю, что помните.

Упаковщик описал рукава, тяжёлую нижнюю челюсть, привычку не поворачивать голову, а разворачиваться всем корпусом. Потом замолчал.

— Лица как перед собой не вижу. Не напишете, будто вижу?

— Не напишу.

Из прохода вышла Прасковья Тимофеевна. Она подтвердила другое: после ухода упаковщика большой ящик ещё оставался внутри, а в субботу его вынесли закрытым. Кто положил кирпичи, она не видела. То, что кирпич лежал во дворе, не позволяло выбрать из него задним числом именно тот, который оказался у Ремезова.

За последующие дни удалось проверить и путь двух малых ящиков перед задержанием. Извозчика нашли по утреннему найму возле станции. Он указал другое помещение, где забирал багаж; хозяин подтвердил краткое хранение и присутствие высокого постояльца. Сведения о найме, времени и выгрузке сопоставили с рассказом Петра Сергеева. «Со двора» во вторничной записке означало не возвращение в вагон с пленником.

Теперь становилось понятнее, почему в день освобождения Николая поставщики не появились у третьей кладовой. Товар и человек уже находились в разных местах. Знали ли они о приезде полиции, из этого всё ещё не следовало.

Гордеев слушал только ту часть вопросов, которая касалась его работы. Лунин не стал посвящать его в остальное.

— Я ведь думал, бумага есть — значит, можно перекладывать, — сказал упаковщик. — Написано же: перемена отправки.

— Бумага осталась?

— У того, кто принёс. Я вам так и говорил.

— Помню.

Лунин закрыл книжку. Первый перевозчик видел закрытый груз. Гордеев — настоящие приборы до подмены. Прасковья — промежуток между ними. Ни один не мог рассказать всё, и только вместе их слова переставали быть тремя разными историями.

У выхода упаковщик задержался возле аккуратной стопки досок.

— А Николай-то как?

— Уже выходит.

Гордеев выдохнул, будто только этого ответа и ждал, соглашаясь снова прийти сюда.