Как исчезло «кажется»

Гордеев пришёл раньше назначенного. Сидел возле стола и мял кепку, пока Лунин заканчивал запись в соседнем помещении. На прямой вопрос, спал ли он, Павел ответил:

— Немного.

Сыщик положил перед собой две заметки: сделанную у лавки и вечернюю. Фотографий на столе не было.

— Расскажите, как вы увидели того человека. С самого начала.

Гордеев описал спину, движение плеча, свёрток в руке. Лица сперва не видел. Потом человек повернулся возле окна, но свет шёл сбоку. Павлу показалось, что похож.

— А когда решили, что это он?

Павел посмотрел на сыщика и отвёл глаза.

— Вы спросили: который помогал. Я и подумал — значит, тоже заметили.

Лунин некоторое время не писал.

— Я лица тогда ещё не рассмотрел, — сказал он. — Мой вопрос ничего не подтверждал.

— Теперь понимаю.

Слова о голосе тоже пришлось разобрать. Гордеев не помнил ни одного выражения прежнего напарника, кроме ругани на тесный проход. У Петрова он услышал раздражение и принял его за знакомую манеру. Чем резче сапожник отрицал знакомство, тем охотнее Павел считал это притворством.

— А потом, в комнате?

— Когда светло стало… Не такой. Вроде и лоб другой. Только я уже сказал при всех.

Павел прижал кепку к груди.

— Мне бы хотелось, чтобы нашёлся. Я ведь тоже с этими ящиками был. Всё думаю: найдём другого — он объяснит, что я ничего не знал.

Лунин поднял на него глаза. Это было первое за утро объяснение, которого не требовалось вытягивать вопросами.

— Поэтому вам нужно особенно точно говорить о том, что видели.

— Значит, меня теперь совсем не станете слушать?

— Станем. Но сегодняшнее исправление тоже запишем.

Он прочёл Гордееву новую запись, сохранив и первое узнавание, и отказ от уверенности. Павел попросил добавить: Петрова прежде он не знал. Не «не помнит», а именно не может утверждать, что встречал.

Когда рабочий ушёл, Лунин остался перед двумя листами. На первом помещалось короткое «узнал». Второй потребовал гораздо больше места. Сыщик взял ещё лист и описал собственный вопрос — так, как он прозвучал под фонарём.